Вернуться на главную страницу

И звездное небо, и моральный закон

2012-06-28  Василий Пихорович Версия для печати

И звездное небо, и моральный закон

«Ничто так не увлекает меня, как звездное небо над головой и моральный закон во мне», - говорил знаменитый немецкий философ Иммануил Кант.
При этом он не только восхищался звездным небом, но и внес такой большой вклад в его исследования, что с ним может сравниться разве что только известная гипотеза Коперника. Имеется в виду развитие Кантом так называемой небулярной гипотезы об образовании планет Солнечной системы из газо-пылевой туманности. Во многом эта гипотеза даже превосходила по значению идею Коперника, поскольку она вносила идею развития в космогонию, в то время как Коперник не выходил за рамки старого механистического взгляда на мироздание.
После небулярной гипотезы, казалось бы, ничто не мешало распространить эту идею - идею развития, становления, превращена одних форм в другие - на все другие природные явления. Ведь если даже такие, на первый взгляд, «вечные» вещи как Земля и планеты, являются продуктом эволюции, то есть постепенного образования из каких-то других форм, то что уж говорить обо всем, что находится на Земле - живом и неживом.
Но, как ни странно, идея развития не только, если в этом случае можно позволить себе каламбур, не получила развития в других науках, но и сам Кант потерял интерес к «звездному небу» и сосредоточился на исследовании если не «морального закона», то такой тонкой вещи как способность человеческого мышления адекватно отражать внешний мир. Причем, в результате этих исследований он приходит к весьма неутешительным выводам, опираясь на которые, он отказывает человеческому разуму в способности познать мир таким, каким он есть - не только «звездное небо», но, собственно, и «моральный закон».
В чем причина такого позорного финала пути познания, который начался так триумфально? Почему Кант становится агностиком? Этот вопрос тем важнее, что современная наука очень часто перенимает у Канта именно агностические тенденции, а не его умение формулировать гениальные гипотезы и ставить перед наукой перспективные задачи.
Что же общего между современной наукой и Кантом?
Что касается достижений как современной науки, так и Канта - то общего между ними ничего нет. Напротив, они в своих достижениях демонстрируют полную противоположность: насколько бедной знанием фактов была наука во времена Канта, столь же современная наука является бедной в плане «способности суждения», т.е. критического мышления, мастером которого был великий философ.
И именно эта противоположность в достижениях легко объясняет их совпадение в недостатках. Если даже великий мастер критического мышления Кант не смог преодолеть характерный для материализма XVIII века эмпирический подход к пониманию природы, то стоит ли этого ждать от невероятно доверчивой и очень наивной в вопросах мышления современной науки?
Вряд ли вы найдете современного ученого, который бы выразил хотя бы малейшее сомнение в том, что субъектом познания выступает отдельный индивид, а мышление - это функция мозга, который выделяет мысль если и не подобно тому, как печень выделяет желчь, то уж точно так, как компьютер выдает переработанную информацию. Что же касается объекта познания, то если и будут такие ученые, которые сомневаются в том, что им выступает вечная и неизменная природа, законы которой необходимо познать путем обобщения данных наблюдений, то только в пользу того, что вопрос о существовании природы вне наших ощущений остается открытым, а значит, объектом научного познания являются ощущения сами по себе, или теории, которые придумали ученые на основе этих ощущений.
Современный ученый, который считает просто делом чести относиться свысока к философии, не может понять, что предметом науки выступает не природа сама по себе, а, как выразился бы Маркс, очеловеченная природа, то есть, природа в той мере, в которой она включена в человеческое деятельность. Эта идея позволяет сформулировать требование включения практики в теорию познания. Не категории практики, а живой общественной предметно-преобразующей практики, причем, взятой каждый раз не абстрактно-индивидуально, а конкретно-исторически.
Но для того, чтобы это включение пошло на пользу науке, надо было еще понять, что и субъектом практики является не отдельный индивид, и сущность человека есть «не абстракт, присущий отдельному индивиду, а совокупность всех общественных отношений».
После этого становится понятным, что познавая природу, мы тем самым познаем самих себя. Или, наоборот, познать природу мы можем, только рассмотрев ее через призму производства человеческой сущности. Иными словами, звездное небо действительно находится значительно ближе к нам, чем полагал Кант. Оно тоже находится «внутри нас», как и нравственный закон. И так же, как нравственный закон, его надо искать не внутри тела человека, а «внутри» человеческого общества, которое, изменяя природу вокруг себя, изменяет самого себя.
Глядя на звездное небо, человек всматривается тем самым в свою собственную душу. Конечно, не в мистическую душу христианства или восточных религий (современные ученые очень любят мистику), а во вполне реальную душу реального человека, нашего современника, который, несмотря на все старания господствующей ныне идеологии всячески «заземлить» его, превратить в тупое бездушное орудие процесса оборота капитала, в простую профессиональную функцию, в «экономического человека», еще далеко не полностью утратил способность «тянуться к звездам» и прорываться к ним «через тернии». Ведь далекие звезды издавна служат людям не только для ориентации в пространстве и во времени, но и ориентиром для выбора их жизненного пути и пути развития общества в целом.

теория наука