Вернуться на главную страницу

Николай Кузанский, Гегель, Ленин: реминисценции смыслов

2017-12-09  Валерий Суханов Версия для печати

Николай Кузанский, Гегель, Ленин: реминисценции смыслов

Многочисленные телевизионные шоу, с приглашенными для дискуссии именитыми людьми, очень четко высвечивают одну проблему, которую не замечают или не хотят замечать руководители проектов и сами участники. Это абсолютное отсутствие каких-либо общих оснований обсуждаемого. К сожалению, аналогичная картина наблюдается и в нашей повседневной жизни. Мы все видим только факт, с которым имеем дело. И абсолютизируем его. Но к чему приводит обожествление Его Величества Факта? Конечно, хорошо, если человек способен посмеяться над карикатурой на себя в телевизоре, но требуется и понять.

Но чтобы понять, почему человечество зашло в тупик и стало полагать в своем движении абстрактно понятое единичное, нужно вспомнить истинные основания развития исторического человека, обнаружением и фиксацией которых занималась философия с момента своего зарождения.

Еще задолго до того, как Иммануил Кант дал открытый бой эмпиризму в работе «Критика чистого разума», Платон в Древней Греции создал учение об идеальном мире как истине реальной жизнедеятельности человека, поставил вопрос о прекрасном (благе, справедливости, знании) самом по себе.

В рамках удержания этого всеобщего момента, отношения к нему как к самому себе, и проходило движение всей последующей философской мысли. Даже если философ - явный скептик или открытый эмпирик, он всегда свою иллюзию, заблуждение отработает до предела, а значит и до момента снятия собственного положения, до перехода в свое иное, утверждения предельной противоположности. Тем самым закладывая фундамент к противоречию.

Первым фундаментальным противоречием в развитии философской мысли после Платона было предельное различие между небытием и бытием субъекта. И если одна сторона этого отношения - небытие субъекта - была зафиксирована скептиками на закате эллинизма, то для выработки равносильной противоположности человечеству потребовалось долгих шестнадцать веков. Декартовское cogito ergo sum впервые уже зазвучало в «Исповеди» Аврелия Августина, но лишь как поверхностный аргумент в полемике со скептицизмом. Но в тисках средневековья, где красивый миф о свободе богочеловека Христа оставался внешним реальному человеку, высказывание «Я мыслю, следовательно, существую» всегда носило схоластический характер.

Но средневековье сделало и свою положительную работу в движении всеобщего. Рамки Священного писания дисциплинировали мысль философов, своим внешним характером обоснования человеческого бытия схоластика отработала предел этой внешности, тем самым подготовив платформу для фиксации своей противоположности, для обнаружения бога (триединого - отца, сына, святого духа) во всем, что есть внутри жизни человека, начиная от неживой природы, заканчивая вершинами рассудка и разума.

И первым философом, сумевшим отразить поиск всеобщего основания в практической деятельности человека эпохи Возрождения, был Николай Кузанский. И свое первое сочинение «Об ученом незнании» (оставшееся основным выражением его идей) Кузанец начинает вовсе не трактовкой текста Священного писания (хотя сам и имел церковный титул), а аппеляцией к числу. «Соразмерность, означая вместе и сходство в чем-то общем и различие, не может быть понята помимо числа. Поэтому все соразмерное так или иначе охватывается числом. Причем число состоит не только в количестве, образующем пропорцию, но и в любом другом субстанциальном или акцидентальном сходстве или различии» [1, c. 50-51]. Число понимается Кузанским как всеобщая мера соизмеримого. Насколько это глубже и мудрее утверждений современных студентов, что число - это цифра! Получается, что шесть веков капитализма и даже социализма ума человечеству не прибавили. Максимум, на что хватило усилий современных «мыслителей», - это вернуться к средневеково понимаемому богу, как костылю для убогих профессиональных кретинов.

В последнее время часто слышатся разговоры о патриотизме. Преподавателям школ и вузов «спускаются» требования об обучении патриотизму. Но что есть «патриотичный человек»? Возможно ли понимание термина «патриотичный человек» без понимания человека вообще, его чистой формы? У многих это вызывает затруднение.

Хотя при попытке уяснить природу простейших предметов ученики и заинтересованные взрослые люди легко схватывают, зачем нужна всеобщая форма. Например, никому не нужно особо объяснять, чтобы понять степень круглости гальки на берегу моря, нужно иметь в сознании чистую форму - геометрический шар.

В случае с человеком все значительно сложнее, поскольку чистую форму себя невозможно представить наглядно - ее нельзя нарисовать, как шар в геометрии, подержать в руках, как мяч. Но понятно, чтобы уяснить себе степень своей человечности, «чертеж» необходим. И понятно, не геометрический. Но какой?

Объяснить природу бога через всеобщие математические меры - очень сильный и продуктивный ход исследования. Но Кузанский не отождествляет свою позицию с позицией Пифагора, хотя и упоминает о ней. Не оторванный от жизни, хотя и опосредованно несомненно с ней связанный, пифагорейский союз заботит ум исследователя. Кузанца волнует божественное начало, абсолютно тождественное началу реального человеческого бытия.

Кузанского, в отличие от Пифагора, математика привлекает только как выражение жизни всеобщего. «Абсолютный максимум есть то единое, которое есть все; в нем все, поскольку он максимум; а поскольку ему ничто не противоположно, с ним совпадает и минимум. Тем самым он пребывает во всем; в качестве абсолюта он есть актуально все возможное бытие и не определяется ничем вещественным, тогда как от него - все» [Там же. С. 51].

Но Кузанский не меряет математикой человеческое бытие. Число - это некий образ доступной человеческому сознанию соизмеримости. Причем наивысший. Но мера человека принципиально иная. И она непостижима. И здесь есть парадокс, а значит - противоречие, которое движет все последующие исследования Кузанца, и которое нужно зафиксировать.

Несмотря на принципиальную непостижимость человеческого основания, Кузанский стремится эту непостижимость все полнее и полнее познать. При помощи математических всеобщих мер. Зачем? Чтобы пробудить в себе ум. Чем более ты осознаешь степень непостижимости своего основания, которое у Кузанского определяется как «абсолютный максимум» и «мудрость», тем ты умнее.

Получается, что форму движения мысли Кузанский сохраняет средневековую, - по способу своего движения мысль движется в рамках одного принципа, - но этот дисциплинирующий принцип имеет уже философскую, диалектическую природу, это возрожденное Сократовское положение: «Я знаю, что ничего не знаю».

Человечество училось уму из своего бытия. И всегда с момента возникновения порождало из своей деятельности всеобщие меры бытия. И этим же бытием ставило проблемы истинности самих мер. Так и зародилась в недрах первичной всеобщей меры - религии - философия, поставившая человеку, в лице Сократа, главную задачу - познай самого себя. Задача эта не решена и поныне.

Не решена, разумеется, на практике. В теории этот вопрос проработан очень глубоко в работах классиков немецкой идеалистической философии, в трудах Маркса и Энгельса. Но для понимания себя даже этого мало! Здесь не будет как с камнем - представил шар и сопоставил. В случае с человеком идет не сопоставление, а преобразование.

И это отлично понимал Ленин, когда осенью 1914 года капитально «засел» за Гегеля, проштудировав с октября по декабрь «Науку логики». И конспект Ленина был предельно доскональный. Вождь мирового пролетариата отлично понимал, что не камень, не «священный дар» предстоит ему. Ему предстоит живая, кипучая, противоречивая действительность, все ближе и ближе подходящая к точке кардинального исторического преобразования. Как будет осуществляться это преобразование - стихийно или измеренное законами разума?

Потому-то так жесток Ленин даже с самим Гегелем, четко разделяя, сепарируя, вычищая текст немецкого классика. А обывателю естественно не понятно, почему рядом с интеллигентным и восторженным - «прекрасная мысль» - Владимир Ильич в «Философских тетрадях» допускает площадное - «идеалистическая сволочь» [2].

Ленин считал идею патриотизма насквозь ложной. Если читать Гегеля по-ленински, то понимаешь, что патриотизму не остается даже малейшей лазейки в качестве всеобщей меры человека. Вся гегелевская система, с ее принципом восхождения от абстрактного к конкретному, - это логическое развитие принципа интернационализма.

Принципа, лишь однажды заявившего о себе во весь голос не в науке, но на площадях и улицах, в искусстве. Это было в эпоху Возрождения. Наука тоже высказывалась «вполголоса», и самым ярким ее представителем был, как уже говорилось выше, Николай Кузанский. Кузанец не сбросил еще тогу религиозного смирения перед богом, но самого бога уже понимал по-новому, в духе Платона и Пифагора.

Сейчас до сих пор идут споры ученых, о том, теист Кузанец или пантеист, но своей явной тенденцией к обнаружению бога во всем, философ вспахал научную ниву для прорастания семян Декарта и Спинозы. В эпоху Возрождения взоры людей духа обратились к реальному, живому человеку. Естественно и философия шла в ногу со временем.

Мы все дети бога, и он во всех нас - о каком патриотизме может идти речь? Эту ложную идею придумали «книжники», приумножающие знания за стенами своих монастырей! Но стоит любознательному человеку выйти на рыночную площадь, то начнешь читать совсем иную книгу, непосредственно написанную богом. Именно с этого момента начинает диалог Простеца «О мудрости» Николай Кузанский [1, с. 361-385].

Простец (чрезвычайно похожий на Сократа) указывает ритору (соответственно, - софисту) как осуществляется взвешивание и измерение на рынке. Через математические меры Кузанец, словами Простеца, подводит к пониманию бога, как максимума, бесконечности, всеобщей меры, которую невозможно ни увидеть, ни услышать, ни почувствовать. И одновременно она есть, иначе не было бы деятельного общения на рынке.

Можно сказать, что Кузанский выступает против Аристотеля, но это не так. Кузанец дает бой Аристотелю, выхолощенному средневековой схоластикой. Уже само высокопоэтичное определение бога, как мудрости, говорит о явной переемственности учения о целевой причине Стагирита, снимающего понимание идеального бытия Платоном. «Мудрость ... познается не иначе как в знании о том, что она выше всякого знания, и непознаваема, и невыразима никакими словами, и неуразумеваема никаким разумом, неизмерима никакой мерой, незавершаема никаким концом, неопределима никаким определением, несоизмерима никакой соразмерностью, несравнима никаким сравнением, неизобразима никаким изображением, неформируема никаким формированием, недвижима во всяком движении, невообразима в любом воображении, невоспринимаема в любом восприятии, непритяжима в любом притяжении, невкушаема ни в каком вкушении, неслышима ни в каком слышании, невидима ни в каком видении, непостижима ни в каком постижении, неутверждаема в дюбом утверждении, неотрицаема в любом отрицании, не допускает сомнения в любом сомнении, не допускает мнения в любом мнении» [1, с. 365].

Конечно, вышеприведенный отрывок носит скорее эстетическую окраску, нежели научную. Но не является ли этот художественный образ мудрости и образом всего последующего сражения с эмпиризмом?

Апелляция к математике при попытке определить бога еще проявит себя в полную силу через два столетия, но уже здесь Николай Кузанский абсолютно точно схватывает принцип абсолюта на примере единицы, разворачивающейся в множество, точки продвигающейся в линию, далее в поверхность и объемную фигуру. Впоследствии Гегель особо отметит в «Науке логике» то, что именно единица в категории количества выражает собой основу этой категории - непрерывность. Эта же непрерывность есть начало чистого количества, коим, по-Гегелю, являются пространство, время, Я [3, с. 168].

Здесь и глубокий психолого-педагогический вывод - первичная деятельность с единичными вещами, с предметами человеческой культуры (представленная в движении «Науки логики» категорией качества) лишь тогда истинна, когда выводит в своем движении на категорию чистого количества, на непрерывность. Но если ребенка будут воспитывать в духе патриотизма, то куда он будет выведен? - только на дискретность!

Естественно, с логикой разума это несовместимо, зато прекрасно согласуется с принципами буржуазной действительности - «разделяй и властвуй», «война всех против всех». Но во времена зарождения капитализма новый строй, как более прогрессивный, был вынужден возродить истинно человеческие начала. Пантеизм Николая Кузанского (также как и творчество Шекспира, Рафаэля, Микеланджело, Джордано Бруно, Дж. Кардано, Томаса Мора, Николо Макиавелли) было отражением реальных процессов слома сословных феодальных ограничений и поиска на практике новых всеобщих мер.

И первыми такими мерами были математические меры. Поскольку более близкого к людям («Книги Простеца») и одновременно близкого к богу (всеобщность математических истин) было невозможно и представить. Предельный интернационализм математики сделал ее царицей всех наук на ближайшие три столетия. Даже Спиноза облек свои философские рассуждения в математическую форму. Хотя именно этим действием голландский мыслитель оказал математике медвежью услугу. В его «Этике» горделивая «царица» выполнила роль защитной брони. И в первую очередь от познания. Но что же делать, если по духу своего учения Спиноза опередил свое время, и форма «догонит» содержание его философии только через полтора века.

В «Науке логике» Гегеля форма и содержание (система и метод) неразделимы, поскольку уже полностью соответствуют друг другу. И это было настолько простым и одновременно революционным, что даже Энгельс не понял того, что система у Гегеля снимает метод. Категории у Гегеля абсолютно содержательны. Что это значит? Это означает, что любая вещь проходит в своем развитии путь от бытия-ничто до абсолютной идеи. Но в человеке этот процесс представлен предельно конкретно.

Но где оно, неопределенное бытие исторического человека? Где оно у личности? Ведь деятельность неандертальца уже определена орудием, а деятельность младенца пустышкой. Значит помимо орудий труда (филогенез) и первичных предметов человеческой культуры (онтогенез) должно существовать неопределенное основание, в котором бытие тождественно небытию.

Потому и возрождает Платона Николай Кузанский, что без этого интернационального основания, где знание равно незнанию, всякая практика, всякое чтение книг будет лишь пустым собиранием фактов. Эту же линию через два столетия развил Спиноза, а еще через полтора столетия Кант начал великую битву против эмпиризма, которая, увы, не закончилась и поныне. И, надо сказать, что именно в этой битве потерпел поражение Советский Союз. Были и «будни великих строек», и ДнепроГЭС, и Беломорканал, а закончилось перестройкой и «всеобщими» дачными участками, в которые советский народ уткнулся с огромной радостью.

Ведь что-то же подтолкнуло первую обезьяну взять в руки палку и не выбрасывать ее? Необходимость. Беспомощность. То есть такое неопределенное состояние, которое разрешалось либо в человека (производство орудий труда), либо в смерть (гибель от хищников с более развитыми клыками и когтями). Состояние, где бытие абсолютно тождественно небытию, но требующее движения в сторону бытия, его определения.

Отсюда и простейший, но основной методологический ход педагогики - ввести ученика в состояние противоречия в целях освоения предмета. Но Я в этой деятельности еще не пробудилось. Обретая свое наличное, качественное бытие ребенок еще, говоря Гегелевским языком, «в-себе», поскольку постигает мир конечных вещей. Но как малышу стать «для-себя», то есть освоить «умную» бесконечность, лишь сняв которую, он придет к своему основанию, чистому количеству, Я?

Неопределенное бытие - это прообраз Я, чистого количества. Или по-другому: Я - это неопределенное бытие на завершении первого круга своего определения, категории качества. Этот момент был зафиксирован уже Сократом - я знаю, что ничего не знаю, - а Николаем Кузанским проработан досконально в первом, главном труде - «Об ученом незнании». «Для самого пытливого человека не будет более совершенного постижения, чем явить высшую умудренность в собственном незнании, всякий окажется тем ученее, чем полнее увидит свое незнание» [1, с. 51].

Отсюда второй методологический ход педагогики, максимально развитый позднее в учении Фихте. Ученику должна быть предоставлена возможность в наиболее полной мере «увидеть свое незнание». А это возможно только в слове. И не просто сказанным кем-то, а самостоятельно сотворенным, вычлененным из собственной предметной деятельности. Ведь увидеть «наиболее полно» нужно именно свое незнание. Поэтому так важны с самого раннего возраста сочинения на свободную тему, а не изложения и диктанты. Осуществить рефлексию собственноручно созданного слова, это и есть - снять для-себя-бытие, задав себе образ пространства всей человеческой деятельности, а не единичного предмета, образ, олицетворяющий способность человеческого Я преобразовать любую вещь во Вселенной.

У Канта категория пространства задана априорно, но эта априорность как раз и говорит об ее объективности. Поэтому осуществив рефлексию высказанного тобой, осознав, что «мысль изреченная есть ложь» (Тютчев), мы выходим в ту же точку, что и Николай Кузанский, а в 1917 году Ленин с партией большевиков.

Мы выходим в точку практического преобразования действительности, исходя из всеобщего основания.

Конечно, схема, приведенная выше, сама требует поправления жизнью. Но тем и сильна философия, что в самом своем фундаменте она уже имеет потенцию к развитию, видоизменению. И это вовсе не «продажность» понятия, а совсем наоборот - гибкость, сила, живучесть.

«Науку логики» вполне можно назвать Логикой революции, но Владимир Ильич отлично понимал, что осознание революции возможно только во взаимодействии ее чистой формы («Наука логики») и реальной действительности. Чего, кстати, не понимали позитивисты-эмпириокритики, во главе с Богдановым, которым Ленин дал могучий теоретический отпор в книге «Материализм и эмпириокритицизм».

Позитивисты считали, что сознание возможно обрести из эмпирической деятельности. Отсюда и апелляция к естественным наукам. Мах, Оствальд, Авенариус - вот гении на которых нужно равняться рабочему классу. И отсюда же прямой вывод - рабочий класс способен сам, без привлечения прогрессивно мыслящей интеллигенции, заполучить революционное сознание.

Крах Советского Союза и показал, насколько слабым было это «революционное» позитивистское сознание. Поэтому мы и должны внимательно обращаться к опыту столетней давности, что Великая Октябрьская социалистическая революция впервые в истории человечества осуществила полагание всеобщей формы бытия в движение отдельно взятой страны. Но невнимательность и нежелание понять эту всеобщую форму и привели к непоправимым последствиям.

 

 

Литература

  1. Кузанский Н. Сочинения в 2-х томах. Т.1. - М.: Мысль, 1979. - 488 с.

  2. Ленин В. И. Философские тетради. - М.: Политиздат, 1965. - 752 с.

  3. Гегель Г.В.Ф. Наука логики. - СПб.: «Наука», 2002. - 799 с.