Вернуться на главную страницу

Развитие личности как способ реализации диалектического мышления

2016-10-18  Валерий Cуханов Версия для печати

Развитие личности как способ реализации диалектического мышления

Э.В. Ильенков в статье «Античная философия как форма мысли» писал: «Понимание философии, ее проблем, ее понятий и путей «философской обработки» истории других областей знания так просто не усвоишь. Для этого нужно изучить не словарь, а реальную историю философии, в том числе и историю ее взаимоотношений с другими областями знания. Другого способа, кроме изучения всей предшествующей философии, человечество до сих пор для развития способности мыслить диалектически не придумало, писал сто лет назад Фридрих Энгельс» [1, с. 60].

Эти слова Ильенкова действительно неоспоримы. Спор начинается тогда, когда сама история философии преподается как череда, сменяющих друг друга фактов, как красивая сказка о путешествии в другом, умозрительном мире, не имеющем ничего общего с реальной действительностью. Волей-неволей преподаватели вузов подводят «нерадивых» студентов к предельному вопросу: «А зачем вообще нам нужна история философии?»

Вопрос действительно предельный. И в нем, как это ни парадоксально, ума больше, чем во всех методичках по изучению Канта, Гегеля, Аристотеля. Горе-преподаватели забывают главное - личный интерес студента, личный, от слова «личность», от материала, который по своим прочностным характеристикам превосходит все вещества в природе.

Но где же он, личный интерес? И как нам увязать его с той задачей, которую поставили Ильенков и Энгельс? Может быть, нам нужно спуститься с Олимпийских вершин умозрения и внимательно вглядеться в нашу жизнь, дабы понять, какая она - основная проблема нашего времени, что, если отбросить все наносное, в первую очередь волнует и тебя, и меня, и ребенка, и студента. Может, кто-то из великих мыслителей эту проблему уже ставил, но она затушевалась властным развитием науки, как «одна ряда из»?

И такая проблема действительно есть. Мы с ней сталкиваемся постоянно. Почему мы не способны осуществить то, что задумали? Почему выпускники строительных вузов не умеют строить дома, экологи не спасают мир от экологической катастрофы, а записные психологи лишь калечат души людей? Почему объяснения философами наличного бытия вовсе не ведут к его преобразованию в соответствии с идеалами истины, добра и красоты?

Игнорируя эти вовсе не детские «почему», мы упорно отворачиваемся от философии, как и философия от самой себя. В свое время Ф.Т. Михайлов на своем последнем семинаре в РГГУ 14 мая 2005 года назвал такое состояние дел «сплошным картезианством». У Рене Декарта мышление и бытие не просто разделены, а разведены предельно, - мышление у французского философа - атрибут одной субстанции - духовной, протяженность (бытие) - атрибут другой - материальной. Это ли не характеристика нашего времени?

Безмыслительное бытие и безбытийное мышление. Что может быть страшнее? Но человек, осознавший этот ужас, с необходимостью выйдет на позицию Спинозы, на позицию субстанции, творящей себя из самой себя. Четкое осознание ужаса современного бытия - вот сегодняшний, здесь и сейчас, «заповедный вход» (Ильин) в историю философии.

Что подтолкнуло Спинозу соединить субстанции? И этот вопрос студент никогда не решит, если не сможет соотнести способ своего наличного бытия со своей собственной формой. И это действительно так. Понять переход от Декарта к Спинозе - это вынести суждение по поводу себя, еще раз: соотнести наличную и чистую форму себя. Спиноза потому и увидел чистую форму Бога (субстанции, бесконечной и неделимой природы), что узрел Бога (всеобщее) в себе, увидел его бесконечную потенцию, заключающуюся в том, что мышление стало атрибутом материальной (!) субстанции. Отсюда и предложение выдающегося советского психолога Л.С. Выготского выводить любые психологические практики не из учения Фрейда, а из учения Спинозы. И это в начале XX века, когда психоанализ Фрейда, под тем или иным соусом, господствовал на каждой «психологической кухне»! Да, чего греха таить, господствует и сейчас!

Какую потенцию мы хотим пробудить в студенте - мыслительную или зоологическую? Желание как «просто активность», спонтанность, или желание к преобразованию мира в соответствии с законами истины, добра и красоты? Пока что господствует и слово вовсе не в «Пушкинской красе», и дело не в его собственной форме.

Обнаружить в себе Фрейда не составляет труда (хотя нас упорно убеждают, что психоанализ - это работа), обнаружить в себе Декарта значительно труднее. Здесь требуется мужество. Ты, словно Дориан Грей, должен взглянуть на свой портрет. Но кто же отважится? Тем более, что особенность обнаружения в себе личностного начала заключается в том, что в пьесе Оскара Уайльда портрет главного героя пишет художник, а в жизни, этот портрет ты должен написать сам.

Очевидно, это и есть та точка, в которой диалектическое мышление начинает свое развитие, свой прогресс в каждом из нас. Видимое тобой сквозь «магический кристалл» (Пушкин) новое всеобщее - это и есть, памятуя Аристотеля, та цель, которая движет.

Подвергнуть сомнению свое наличное бытие и дать возможность увидеть истинное - вот основная задача педагога, психолога. В сомнении стать на мгновенье Декартом, в написании своего портрета стать на момент Фихте, в осмысленнии сотворенного тобой стать Гегелем, при этом сохраняя свое Я. Рефлексируя этот путь, прийти к Канту. В желании утвердиться в целостности себя, обнаружить в своей деятельности Маркса.

Бессмысленное потребление любой (даже философской!) продукции ни к чему хорошему не приведет. Лишь творя вместе с великими умами, оппонируя им, споря с ними, ты действительно разовьешь свой ум. Первой философской любовью Фихте был Спиноза, однако весь путь немецкого философа был именно спором со Спинозой, хотя последний период творчества Фихте «нередко называют «закатным спинозизмом»» [2, с. 220].

Центральное понятие философии (и всей предметно-преобразующей деятельности человечества!) - Aufheben - не просто термин, а главный рабочий инструмент входящего в жизнь маленького человечка, становящейся личности. Не освоив этого «инструмента», не поняв его вселенской значимости, ребенок рискует остаться либо «вечным ребенком», либо «вечным взрослым», что, в сущности, одно и то же. Напомним, что об этом кардинальном понятии говорил Гегель. «Снятие (Aufheben) и снятое (идеальное - ideelle) - одно из важнейших понятий философии, одно из главных определений, которое встречается решительно всюду и смысл которого следует точно понять и в особенности отличать от ничто. - Оттого, что нечто снимает себя, оно не превращается в ничто. Ничто есть непосредственное; снятое же есть нечто опосредствованное: оно не-сущее, но как результат, имеющий своим исходным пунктом некоторое бытие, поэтому оно еще имеет в себе определенность, от которой оно происходит» [3, с.91].

Как просто и ясно сказано! Мы очень любим грешить на науку - мол, она все запутывает. На самом деле наоборот - наука все очищает, убирает лишнее. Что может быть проще понятия Aufheben? Однако же им не владеет никто! Почему? Почему мы способны лишь зазубрить идеальное бытие Платона и Аристотеля, а не снять его? Очевидно потому, что, возвращаясь к вышесказанному, у нас нет той «волшебной палочки», благодаря которой Платон и Аристотель стали бы своими, полностью отождествились с твоей душой, но при этом, ты сохранял бы потенцию вывернуться из духовного мира великих умов, двигаясь к своей цели.

Гегель, характеризуя личность Сократа, метко подметил: «Великий человек хочет быть виновным и принимает на себя великую коллизию» [4, с. 82]. Г.В. Лобастов говорит об этом же в «Философско-педагогических этюдах», жестко критикуя учителей, абсолютно не понимающих уникальность личности, и поднимая на пьедестал истинных творцов человеческих душ, архиредко, но встречающихся в наших школах. «Каждый найдет для себя пример такого учителя, который вырывался из этой «сплошной» массы и был растоптан... Во всех прочих случаях - самоподавленность и подчиненность. Подчиненность тем формам и стереотипам всеобщего педагогического поведения, которые в лучшем случае нейтральны, безвкусно-всеядны и освящены для педагога историей его науки.

Будучи таким, педагог и сам поступает так. Прилежных он вознаграждает, даже если прилежание это - льстивая хитрость. А самостоятельно-непослушных даже оправдать не может. Не может оправдать, потому что не может понять. А в непослушании как раз может быть скрыт первый личностный акт, предчувствие дисгармоничности бытия, еще не способное уложиться в ясно осознанную рационально-разумную форму. Но где уже бессознательно осуществлен так называемый «выбор себя». Чтобы увидеть здесь личностное начало, надо самому быть чуть шире и выше обычного стереотипа педагогического мышления, ограниченного внешними формулярами» [5, с. 149].

Сократ отказался признать справедливыми обвинения афинского суда. Ребенок в своем непослушании столь же велик. Личность - собственная форма человека - это всегда великий характер, даже если и нет официального признания, цветов, аплодисментов, регалий. Великий еще и потому, что в самом обществе разделения труда и частной собственности объективных условий для массового производства личностей нет. В состоянии «войны всех против всех» (Гоббс) именно послушание (послушание войне?) и является законом, к соблюдению которого денно и нощно призывает «мудрейший» патриарх Кирилл. Величие личности в том и заключается, что в современном мире она всегда идет «против течения».

Но быть оригинальным и быть личностью - не одно и то же. Ведь может случиться и так, что патриарх окажется большим революционером, чем девица, обнажившая грудь перед аналоем. Но чтобы понять это - тоже требуется ум.

Спиноза все свои творения посвящал Христу, однако же, после того, как его отлучили от синагоги, в христианскую веру официально не обратился, был как бы сам по себе. Понять, как это - быть «самим по себе», но верить, не признать справедливыми обвинения суда, но при этом спокойно выпить яд цыкуты ... Эти философские сюжеты сеют противоречие, будят мысль. По большому счету, ничем иным педагог и не должен заниматься. Более того - не имеет права! Иначе - это будет работа, сравнимая лишь с гестаповскими застенками. Да и то, по уровню своего лицемерия, значительно хуже их!

Но что значит - «сеять противоречия»? Ведь, как уже говорилось выше, это должно быть не привнесенное извне, а обнаруженное внутри противоречие. Так что слово «сеять» здесь не совсем уместно. Противоречие ребенку нужно обнаружить самому, в своей деятельности. Причем, повторюсь, противоречие между той формой бытия, в которой он наличествует, и той, которую лишь предчувствует, ждет, надеется встретить, жаждет понять, но которая ему пока лишь является, то ли в красоте звездного неба, то ли луга с клевером и ромашкой, то ли ... в лице ровесницы, непонятным образом распустившей свои косички и представшей богиней твоих снов. Чистая форма является человеку сначала в виде представления, потому и прав был Горький, утверждавший, что первая любовь весьма полезна для формирования души, особенно юноши. Противоречие ты еще не отрефлектировал, но оно уже живет в твоей чувственной деятельности. И ты хочешь его высказать... В стихах. Хорошие они или плохие, но стихи мы пишем все, когда приходит пора стать личностью, в противовес всему тому, чему тебя учили бездарные учителя.

Известно выражение: «Сократ мне друг, но истина дороже». Иногда это выражение говорят с другим именем - Платон. Кому принадлежит это высказывание? Скорее всего, этого не говорили ни Платон, ни Аристотель. Но то, как поступали первый ученик Сократа и Стагирит, полностью отвечает сути сказанного. Уникальность педагогической ситуации этого вселенского трио невозможно переоценить. Не забудем, что и у Аристотеля был ученик - Александр Македонский, по поводу которого Гегель сказал: «Воспитание Александра служит полным опровержением пустой болтовни о практической непригодности спекулятивной философии» [4, с. 213].

Конечно, Александр Македонский - это величайшая фигура истории. Но три его философских предшественника не менее значимы. Они просто менее понятны широкому кругу людей.

И понимание это, конечно, нужно начинать с Сократа. Маркс называл Сократа «воплощенной философией», но почему он так говорил, поймет не каждый. Не побоюсь утверждения, что если ты поймешь, как и почему возник Сократ, то ты поймешь, как и почему возник ты сам! А ведь именно этот вопрос постоянно ставит в своих педагогических «загадках» Г.В. Лобастов. «Но даже сейчас, будучи «научно образованным» и далеко не обезьяной, ты не знаешь, где и кем ты был, когда тебя совсем не было» [6, с.127].

Попробуем ответить на вопрос Г.В. Лобастова. Где я был, когда меня совсем не было? Думая над ответом, можно действительно потеряться... Кем я был, где? Обезьяной? - конечно. Сократом? - да. Рабом у Сократа?.... Кем? Где?....

В романе Ивана Ефремова «Лезвие бритвы» главный герой в конце повествования при помощи наркотика пробуждает в себе генную память и видит себя первобытным человеком, сражающимся с саблезубым тигром. Если отбросить все фантастические моменты - генная память и т. д., - то в главном автор романа абсолютно прав - я был в предметно-преобразующей деятельности людей. Ответ, конечно, предельно общий. Но тем не менее.

Так, незаметно, загадка Г.В. Лобастова выводит нас на позицию Маркса. Я мог быть только в деятельности! Вне деятельности «я» нет. Потому и не могут студенты ответить на вопрос. Поскольку бездеятельное (читай безмыслительное) бытие и безбытийное мышление. Круг замкнулся. Мы опять оказались в «сплошном картезианстве». Но как из него вырваться? Очевидно, начав самому в реальной предметной практике преобразовывать этот мир.

Но с чего начать? Не побоюсь поучиться у ребенка, но с того же, с чего начинает влюбленный юноша - с формирования образа своей собственной формы, которая в нашей школе (да и во всем обществе!) за семью печатями. Дабы сформировать, зафиксировать исходное противоречие - «волшебную палочку», «золотой ключик»... В свете создания этого образа становятся понятными слова Че Гевары - «истинная революция невозможна без любви».

Ведь именно в любви, если, конечно, это «любовь, а не хилый уродец» (Дж. Лондон) человек способен абстрагироваться от всего, кроме предмета своего поклонения, слиться с ним и творить, фантазируя и воображая. Зоология не знает этого. Продуктивное воображение, в чувстве любви проявляющееся особенно остро и выпукло, есть непосредственный результат предметно-преобразующей деятельности. То есть, ее первое опосредствование. Влюбляясь, мы начинаем разматывать клубочек с конца, - приходим к своему основанию - тому, из чего все начиналось.

Но если не пришло счастье любви или она несчастная, невзаимная - как быть? И вовсе не хочется творить, а как раз наоборот? Тем более, что Гегель в Предисловии к «Феноменологии духа» утверждал абсолютно противоположное словам Че. «Прекрасное, священное, вечное, религия и любовь - вот приманка, которая требуется для того, чтобы возбудить желание попасться на удочку; не на понятие, а на экстаз, не на холодно развертывающуюся необходимость дела, а на бурное вдохновение должна-де опираться субстанция, чтобы все шире раскрывать свое богатство» [7, с. 4].

Но, оппонируя Гегелю, можно сказать, что любовь, религия, прекрасное, вечное, могут стать вовсе не «приманкой», чтобы «попасться на удочку», а шагом в познании себя. Ведь создавая мифический образ своей собственной формы, и даже, словно дикари, истово молясь ему, мы совершаем весьма значимое дело. Начальный образ выражает собой некое тождество, но тождество различенного, «вырастающее из движения самой души, ощутившей противоречие, казалось бы, самодостаточного и самосознающего своего существования и непонятной зависимой встроенности в этот «сумасшедший мир»» [8, с. 31]. Хотя, могут возразить, в этом первом представлении, первой мере себя истинным может оказаться только одно - самостоятельность творения. Но это уже немало.

Зафиксируем более четко этот момент. Ребенку должна быть предоставлена возможность свободного созерцания (сотворения) бытия, только тогда будет возможна рефлексия. Войти самому во все выше перечисленные Гегелем «священные» моменты и, отрефлектировав их, прийти в точку абсолютного бесчувствия, где «бытие встает». В точку катарсиса Сократа. Точку, где бытие тождественно ничто. Точку, где начинается философия, диалектическое мышление. Точку, где человеку является субстанция в виде образа пространства. Только в этой точке мы и способны обнаружить Канта в себе, у которого пространство - не пустое вместилище, а априорная форма созерцания, категория. Канту ничего не стоит задать образ пространства априорно. Но, находясь на марксистской позиции, мы приходим к тому, что образ пространства человек творит сам.

Не только в теоретической и практической деятельности Г.В. Лобастова, но и в среде всех действительных педагогов и психологов прочно укоренилась мысль, что личность начинается с самостоятельного шага. Эта позиция вырабатывалась в Ильенковской традиции, основываясь на жесткой установке Ильенкова: «Школа должна учить мыслить». Или школа учит мыслить, или никакой школы. Назидательность культуры, навязывание знаний, умений, навыков - вот основной грех нашей школы, насаждающей детям логику палеолита. «Трагизм вердикта нашему времени (неопалеолит!) в том, что тысячелетия после осознанного и воплощенного в творчестве индивидов и масс торжества Понятия над осознанным инстинктом все более полно утверждает себя самодостаточная обезличенность коллективного чувства. Когда-то К. Маркс лихо определил такое состояние бараньим инстинктом, который осознан... В том числе - и чувства глубокого удовлетворения тем, что истина - это миф, красота - это то, что всем нравится, добро - это когда мне хорошо» [9, с.30]. Этот приговор Ф.Т. Михайлова современной культуре в первую очередь обращен к тому духовному пространству, где эта «культура» зарождается - школе.

Становящаяся личность должна решить проблему целеполагания сама. А это значит, что учитель, воспитывающий личность, должен взломать веками устоявшуюся схему воспитания, соответствующую схеме наличного бытия, когда «одни группы людей воспроизводили отдельно друг от друга продуктивность (инновационность) прежде всего духовного целеполагания, другие - репродуктивность его материального (физического) целеосуществления» [9, с. 34].

Человеку нужно стать личностью. То есть, человеком в собственном смысле этого слова. То есть, занять свое место, соответственно закону, зафиксированному Аристотелем. Но где оно, - место человека в природе? Э.В. Ильенков в «Космологии духа» ясно показывает в чем оно - субстанциальное предназначение человека [1, с. 415-437]. Человек с необходимостью призван быть творцом субстанции, ее сausa sui.

Но большой круг человеческой истории подразумевает и маленькие круги, которые, по сути, ничем не отличаются от большого круга. Рефлексия проблемы целеполагания личности приводит к смежному с ним вопросу, - за счет чего человек способен и должен быть внутренней свободной причиной природы. Что дает человеку силу быть причиной природы? Очевидно - свобода. Но что это - и откуда она взялась? Из природы, больше неоткуда. Свобода имплицитно «сидит» в природе. Но лишь с появлением человека свобода показывает свое истинное лицо в виде активности субъекта. Моменты свободы как моменты абсолютности, как моменты самосохранения присутствуют в животном мире и даже в неживой природе. Понятно, что ни о какой свободе рыси, а уж тем более камня говорить нельзя, но «свойство, родственное ощущению» (Ленин) и даже мышлению, в камне все же присутствует, иначе человек не смог бы втянуть этот камень в свою предметно-преобразующую деятельность.

Кто же этот «таинственный родственник», живущий в природе вне человека? Очевидно, субъектность, внутреннее противоречие, влекущее каждую вещь в природе занять свое место, но лишь человек способен осознать субьектность, и в этом отношении к себе зафиксировать предел. Лишь человек способен осознать собственное полагание. В отношении к себе обнаружить абсолют. «На абсолютное ... не может претендовать ни одна особенная форма выражения начала, противоречия, субъектности. Кроме, правда, одной - той, которая сама выражает собой абсолютный предел в развитии начала, в развитии той рефлективности, которая содержится в полагающей силе любого противоречия, - развитии до степени предельной, абсолютной полноты рефлексии своих оснований, самого себя, саморефлексии.

Эта предельная представленность своих собственных оснований и фиксируется понятием Я - началом, вбирающем в себя возможности всех вещей, их начала, их противоречия, а потому способным к свободному полаганию своей активности» [8, с. 317].

Литература

  1. Ильенков Э.В. Философия и культура. - М.: Политиздат, 1991. 464 с.

  2. Сорвин К.В. Очерки из истории классической философии. - М.: «Русская панорама», «Творческая мастерская «БАБУР-СТМ», 2014. 429 с.

  3. Гегель Г.В.Ф. Наука логики. - СПб.: «Наука», 2002. 799 с.

  4. Гегель Г.В.Ф. Лекции по истории философии. Кн. 2. - СПб.: Изд-во «Наука», 2006. 423 с.

  5. Лобастов Г.В. Философско-педагогические этюды. - М.: Микрон-принт, 2003. 328 с.

  6. Лобастов Г.В. К вопросу о математическом мышлении (философско-ироническое эссе) // Экономические и социально-гуманитарные исследования № 2(10) Апрель-июнь 2016 г. - М.: МИЭТ, 2016. 124 с.

  7. Гегель Г.В.Ф. Феноменология духа. - СПб.: Изд-во «Наука», 2002. 443 с.

  8. Лобастов Г.В. Диалектика разумной формы и феноменология безумия. - М.: «Русская панорама», 2012. 559 с.

  9. Философия, психология и педагогика Ф.Т. Михайлова (Публикация архивных материалов) / Сост. предисл. Л.К. Арсенкина, А.А. Воронин, А.Ф. Михайлова. - М.: Индрик, 2009. 592 с.

 

 

теория